Встречалась с парнем, 4 года жили вместе, недавно сделал предложение. Была вне себя от счастья! Решила сделать небольшой сюрприз ему на день рождения — купила сертификат в мужской спа-салон. Сходил, сказал, что понравилось, а спустя неделю заявляет, что влюблен в массажистку, требует чтобы я собрала вещи и уезжала!!! Отправила собственного мужика в чужую койку!!! ПМП дуру бездомную!

Мне было 18, когда я с ним познакомилась. Парень 19 лет, красоты неземной! Я ещё была девственницей, мне очень хотелось секса, а популярностью у парней я не пользовалась, и за него схватилась, как за соломинку. Он мне давал всё, что мне было интересно попробовать. Мы стали встречаться. Единственное, что мне не нравилось, так это куча ошибок в его СМС. Диких, типа «стабою» вместо «с тобой». И вот однажды я познакомилась с его мамой, и… оказалось, у него лёгкая умственная отсталость, и он закончил коррекционную школу!

Надо ж было такое не заметить…

… Мне 22 года. Впервые поступила на работу. Там одна из коллег часто приводит сына, 6 лет. Доставучий, трещит без умолку, всё хватает, ко всем лезет руками. Я терпела-терпела, потом высказала ей всё, что думаю. Она психанула и выбежала, а коллеги мне объяснили, что у ребёнка синдром Дауна. Да, блин, я их раньше вживую не видела!

КМП, столько лет прошло, а я такие вещи распознавать не умею.

Меня задолбала реклама. Нет, не уличные плакаты, не баннеры в интернете, с которыми успешно справляется Адблок, не звонки на домашний и не бесконечные SMS на сотовый, хотя всё это тоже раздражает.

Живу я не одна, а с людьми, которые — о ужас! —  смотрят телевизор. Да-да, я уже вижу проблески понимания в ваших глазах. Вы думаете, меня задолбала реклама спиртного, которая по пять роликов подряд после одиннадцати вечера? Мимо.

Невыразимо раздражает реклама аптечного ассортимента. Да, я понимаю, продажи решают всё, даже в этой узкой категории, но…

Я терпела, пока на экране мелькал небезызвестный синий мишка. С трудом, но перенесла рты и носы на ножках, а потом — большие пальцы ног, одетые в пиджачные костюмы, но вопрос, что курили создатели этих «шедевров», меня, признаюсь, терзал. Я научилась невозмутимо реагировать на всё более и более подробную рекламу женских средств личной гигиены, хотя с ужасом жду того момента, когда в рекламе будут на мило улыбающемся подопытном образце объяснять, что и как из этого ассортимента применяется. Добила реклама презервативов, представленная как часть акции по борьбе с абортами. Есть подозрение, что через две-три редакции ролика из него исчезнет шёлковая простынка, присутствующая сейчас в угоду ретроградствующим моралфагам вроде меня. А что? Что естественно, то не безобразно…

Забавно: мы защищаем детей от курящего волка из «Ну, погоди!», от сцен насилия в нём же, говорим о моральном облике любимых героев и даже передвинули ролики с алкогольным ассортиментом за рамки прайм-тайма, но о том, что о некоторых особенностях физиологии и отдельных моментах взрослой жизни детям говорить стоит отнюдь не с экранов телевизоров, до сих пор не дошли…

Вы сейчас, наверное, представили злобствующую тётку из тех, которым и трава зеленее раньше была, и порядки строже? Зря. Мне двадцать. Мне ещё детей рожать, а потом воспитывать в мире, где в прайм-тайм крутят — да и будут крутить, если ничего не изменится, — вот такую рекламу. Мне ещё здесь жить.

До рождения ребенка имела неплохие формы, местами даже была пышечкой — мужу нравилось да и я чувствовала себя женственной и желанной. После рождения доченьки были большие проблемы со здоровьем, за год перенесла несколько операций. В результате сильно похудела, лишних кг и так почти не было, а тут ушло все… Нет, оно легко и приятно быть худой (хотя я просто тощая), но теперь стесняюсь раздеваться: мало того, что весь живот в шрамах, кожа на нем выглядит просто ужасно. Вся сморщенная, растянутая, как пожеванная. С грудью еще хуже — с 4 стала 2 размера, печально висит, кожа в складку. Упражнения, крема — все без толку, набрать вес не могу, изменился обмен веществ. Сексом занимаюсь в футболке, в зеркало смотрю на себя и плачу: мне 29, выгляжу на 20, а живот и грудь на все 70.

ПМП.

На днях я избил соседа. Ударил под дых и в челюсть. Но это не чистосердечное признание, и сейчас я попробую оправдаться. Мой сосед никотинозависим и всё время курит на лестничной клетке, а дым идёт в квартиры. Его не раз предупреждали, просили найти себе другое место для удовлетворения своих привычек, но мольбы и увещевания не работали. Как вы думаете, как отреагировали мои родные на это? «Да ты что, а если тебя в тюрьму загребут? А если бы он тебя ударил?»

В поликлиниках стали требовать заявления о приклеплении к той или иной поликлинике, дали рекламу по радио и ТВ. Совершенно не обязательно их писать! Но люди исправно стоят в очередях в регистратуру, правят и переписывают заявления под недружелюбные выкрики «врачей», который максимум, что закончили — так это шарагу на медсестру или медбрата. По сути, заявления эти нужны самим поликлиникам для статистики, а не гражданам. Создаётся ощущение, что если однажды нам всем прикажут явиться в расстрельные пункты для массовых расстрелов, люди так же безропотно будут выстраиваться в очереди на расстрел и даже спорить, кто за кем стоял.

Однажды ночью слышу мат и гогот во дворе. Кто-то загулялся. Шум становится невыносим. Тогда я, вздохнув, одеваюсь, беру молоток (на всякий случай) и выхожу во двор. Пьяная компания состоит из моих ровесников (20–25 лет). Уверенным голосом предлагаю им удалиться или вести себя потише. Ситуация накаляется, но молоток всё ещё у меня в кармане под одеждой. Кажется, что потасовки не избежать, но ребята всё же соглашаются уйти. Мне повезло: среди них оказался не совсем пьяный парнишка, который встал на мою сторону и уговорил своих друзей пойти шуметь куда-нибудь в другое место. Самое интересное, что я был единственным, кто вышел. Возвращаясь домой, я видел рожи своих соседей, среди которых были куда более крепкие мужики, чем я.

Я далеко не герой и даже не суперкачок. Мой вес держится в районе 70 кг при росте 190 см, поэтому я даже не пытаюсь выглядеть угрожающе. И да, каждый раз мне страшно. Каждый раз, когда дело может дойти до драки, я чувствую страх, но никогда не сверну с пути, если чувствую, что прав. Каждый раз меня называют идиотом, говорят о том, что было бы, если бы «они» победили, пугают тем, что я окажусь в тюрьме за то, что защищаю себя и свой комфорт.

На мой взгляд, проблема в том, что моим согражданам всегда давали какие-то права. В сущности, у нас всех есть право жить тихо и умереть спокойно. Но это ненастоящие права. Настоящие гражданские права — это те, которые ты взял себе сам. А ещё страх. Он есть у каждого живого существа, но у тебя всегда есть выбор: подчиниться ему или жить так, как ты хочешь.

Я участковый терапевт. Начался гнилой сезон, испортилась погода, атаковали простудные инфекции. Оживление и на «Задолба! ли»: кто-то возмущён нежеланием терапевта тратить время на копеечное и пятисекундное дело по разуванию и/или натягиванию бахил — и правда, не скорая ведь, не торопится; кто-то возмущён режимом работы поликлиники, помощь в которой невозможно получить до понедельника, резко заболев в пятницу вечером.

Задолбали — это не то слово.

По первому пункту.

Да, мы торопимся. Количество вызовов у участкового терапевта в осенне-зимний период совершенно сравнимо с таковым на скорой, а мы, между прочим, ходим пешком, а значит, тратим больше времени на дорогу. Да, это наша работа, да, я читала должностную. А вот покупать бахилы — не наша работа. И в спешке натягивать милостиво предоставленные пациентами бахилы на сапоги — удовольствие ниже нижнего, и да, и этого пункта тоже нет в документах, регламентирующих мою трудовую деятельность.

И вот вы мне просто объясните: пациент у врача не один, а вот врач у пациента за день обычно бывает единожды. Так почему нельзя убрать ковры или застелить газеткой, если ждёшь врача? Именно в этот день? Я бы не спрашивала, но нормальные люди так и делают. Почему вы не готовитесь к визиту врача?

По пункту второму.

Во-первых, в нашем маленьком, но гордом Бульбаленде, так же, кстати, как и в России, если верить Гуглу, в осенне-зимний период поликлиники работают в субботу. Наплыв инфекций, гнилой сезон — помните? Про другие страны СНГ не знаю, если не так — очень сочувствую. Но на этом моё сочувствие заканчивается, потому что, во-вторых, из острых заболеваний с внезапным началом, которые требуют лечения на амбулаторном этапе, я могу назвать только ангину и потянутую спину. Если при ангине наблюдается плохо протекающая, некупируемая лихорадка или спина потянута настолько, что обезболивание требуется вот прямо сейчас — да, надо вызывать скорую. У всего остального есть продромальный период, длящийся от «что-то я сморкаюсь и кашляю» до «ой, что-то я помираю» в течении трёх-семи дней и больше. Так что возвращаемся к столь любимому врачами и столь нелюбимому пациентами вопросу: а чего вы столько тянули? Почему нельзя было обратиться в поликлинику, придя туда своими ножками, пока ножки ещё несли?

Задолбали нытики, плюющие на своё здоровье и так и не переросшие мамочкину юбку. Буду-буду бегать и прыгать по лужам, буду-буду бухать и вести асоциальный образ жизни, буду-буду совершать никому не нужные трудовые подвиги и таскаться на жутко важную работу, которая без меня станет, с больным горлом, в прямом смысле чихая на здоровье ещё и сотрудников. У меня так одна красотка перезаражала человек десять из персонала. Человеке так на пятом с одинаковой строкой «место работы» в больничном я уже ржала в голос и предлагала устроить охоту на ведьму. Ведьма потом тоже меня вызывала, если что, и рассказывала с гордостью, какой она молодец, но вот тут не смогла просто: температура же, аж целых тридцать восемь.

Вбейте себе в голову: наша работа — лечить. Ваша работа — следить за собственным здоровьем. Врач, каким бы добрым и ласковым он ни казался, вам не брат и не сват. Ваши ковры, дела, завалы на работе — это ваши ковры, дела и завалы на работе. У посторонних людей о них голова болеть не должна. У посторонних людей есть своя работа, которую вы своими закидонами и правдоборством в неподходящих для этого ситуациях мешаете выполнять.

И да, в клятве Гиппократа ничего не написано про ковры, а написано не делать аборты и не лечить бесплатно.

Была тут история от человека, которого задолбали поиском талантов. Так вот, хотелось бы мне оказаться на его месте!

Не могу точно сказать, когда я увлеклась писательской деятельностью. Помню, корябала что-то в тетради ещё печатными буквами, не зная письменных, которым меня научили в первом классе, куда я пошла в шесть лет. Читать я любила всегда, где-то лет с четырёх-пяти. Попытки создать нечто подобное (какое счастье, что я не помню текстов!) были весьма логичны.

Лет в восемь или девять начала писать то, что сейчас называют фанфиками. В одиннадцать — собственные зарисовки с собственными персонажами. Для меня они были почти реальны. Я хорошо представляла каждого из них и знала о них всё: внешности, характеры, биографии… Да, наверное, исполнение было ужасно, но я совершенствовалась.

К четырнадцати годам закончила произведение объёмом примерно в 15 авторских листов (один авторский лист — 40 000 знаков с пробелами). Немногим позже узнала, что некое издательство ищет авторов. Подходило всё: и жанр, и объём. А дальше… Дальше ничего не произошло.

Я даже не попыталась связаться с издательством. И дело было не в возрасте, отнюдь нет. Я не верила — и, признаться, до сих пор не верю, — что это кому-то нужно. Те немногие люди, которым я показывала свои работы (а среди читателей были не только мои ровесники) говорили, что пишу я более чем хорошо, а те из них, кто знал меня под псевдонимом, искренне удивлялись, когда узнавали возраст. Результат нравился даже мне самой. Несмотря на всё это, произведение было погребено в тонне прочих файлов, хранящихся на моем компьютере.

Мне пять лет. «Уйди, не мешай».

Семь лет. «Какие ещё танцы? Не запишу, у тебя всё равно ничего не получится, а мне стыдно будет».

Девять лет. «Ну какой идиоткой надо быть, чтобы получить четвёрку за такую лёгкую контрольную?»

Двенадцать лет. «Никуда ты гулять не пойдёшь, пока всё на пять не выучишь, а то мне на собрании будут за тебя высказывать. У всех дети как дети, а ты простейшие вещи выучить не можешь».

Четырнадцать лет. «Что ты там строчишь?» Быстро сворачиваю текстовый редактор. «Только и можешь с подружками болтать и в игрушки играть, на другое мозгов не хватает». Задумчиво смотрю в сторону шкафа, где лежат дипломы за победы в предметных олимпиадах и похвальные листы за отличные успехи в учёбе. Вздохнув, открываю редактор и продолжаю дописывать последнюю главу того самого произведения.

Да, господа и дамы, все эти слова принадлежали моей маме, с которой я жила, пока не съехала в общежитие при вузе. Отца никогда не знала, как и многие другие жители страны.

Семнадцать лет подряд мне повторяли, что я ни на что не способна. Семнадцать лет я слышала, что ничего не добьюсь. Семнадцать лет я боялась, что маме за меня перед кем-нибудь будет стыдно. Да, впрочем, всё это продолжалось и позже, когда мы с мамой жили за несколько сотен километров. Разве что не в лицо, а по телефону или скайпу.

Когда она нашла мой рисунок, она долго ещё высмеивала его. Хотя творчество своё я ей не показывала с раннего детства — видимо, из-за подобного случая. И я знала, что если издательство откажет, то меня опять будут ждать насмешки и издёвки не от постороннего человека, а от родной матери, что хуже во много раз.

Самый близкий человек никогда не верил в меня и не поддерживал. Она лишь говорила мне, как правильно жить, чтобы быть как «нормальные люди». Те самые нормальные люди, которые встают ни свет ни заря, чтобы через пробки прорваться в офис на купленной в кредит машине, а потом, вернувшись в квартиру, за которую тоже надо платить ипотеку, падают перед телевизором и поглощают огромное количество бесполезной информации. К слову, мать примерно так и делала: работала продавщицей, несмотря на высшее образование, и смотрела российские сериалы. Впрочем, каждому своё.

Я не стала совсем «нормальной», но нахожусь к этому намного ближе, чем хотелось бы. Вечера и выходные провожу в съёмной однушке, коплю на собственную жилплощадь. В свободное время всё ещё пишу — чёрт, как же мне это нравится! — и порою открываю то самое первое серьёзное произведение, о котором упоминала выше. Могу отредактировать пару фраз, но затем закрываю обратно. Всё равно эти действия не имеют смысла: не могу преодолеть психологический барьер, мешающий мне хоть теперь попытаться что-то издать. Ни ту работу, ни новые. Не верю в себя, ведь у меня ничего не получится, а матери будет стыдно.

Что же, спасибо, что выслушали. А теперь я, пожалуй, пойду спать, ведь завтра рано вставать, чтобы не опоздать на работу. На работу, должность на которой я занимаю весьма престижную — в моём кресле хотели бы быть многие. На работу, на которой я порою задумываюсь о будущем не компании, а мира, находящегося лишь у меня в голове да в файлах на моем компьютере. На работу, которую я с годами так и не смогла полюбить.

И нет, меня задолбали не люди, которым не нравится, что в них кто-то верит. И даже не работа. Задолбали высокоинтеллектуальные представители человечества, выкручивающие лампочку в подъезде, — вот с ними действительно хочется сделать что-нибудь плохое. А с остальным я уже свыклась.