Любимая сестрёнка выходит замуж. Они с любимым долго думали, прикидывали, планировали — и решились. Хорошее, радостное событие. Искренне рад за неё! Но вот…
Живу за тысячу километров. И вот приходит обещанное приглашение. Пчотой Роисси, которая, как известно, вперде. Поэтому, в общем, я не удивился, увидев вскрытый конверт.
Я не удивился — я до сих пор взбешён! Настолько, что пошёл бы и набил морду — да вот беда, не знаю, кому именно. А суть в том, что приглашение было украшено парой маленьких камушков. Что, сволочи почтальонские, прощупали через конверт что-то интересное и решили обогатиться? Так вот обломитесь! Пластиковые камушки, пластиковые. Думаю, именно поэтому они и остались на месте.
Почта России, ты задолбала своим хамским персоналом, ужасным сервисом. А эта выходка — вообще за гранью моего понимания!
Мы — семья из трёх человек, из которых один бывает дома неделю через неделю. Давайте заглянем в наш холодильник.
Вот шестилитровая кастрюля борща. Его ты, дорогая мама, сварила перед очередной поездкой на неделю. Посчитаем-ка. Два взрослых человека за неделю могут есть борщ максимум три раза, то есть через день (больше он уже просто в горло не лезет — проверено). Вместе это шесть тарелок. Если представить, что тарелки пол-литровые, в сумме имеем три литра. Ровно половина сготовленного. Получается, чтобы съесть всю кастрюлю, нужно две недели есть этот борщ через день. Этакая изощрённая пытка.
Вот плов. Тазик плова! Приготовлен неделю назад. Не съеден даже наполовину. Ещё неплохой результат, ведь мы с папой налегали на него, как могли: уж очень вкусный он получился. Обьективно его уже никто есть не будет. Почему? То, что он не испорчен, ещё не значит что его можно есть, мам.
Вот бульон и макароны к нему. Как это мы бульон не съели? Ну, извини, мы борщ пытались доесть. А макароны? Прости, но мы в это время доедали те, что ты готовила ещё неделю назад.
Вот ещё домашние беляши. Вкусные! Были… Первые три дня. Потом на них смотреть уже было тошно. Так и стоят. Сколько их там ещё? Десять?
Вся эта еда таки попадёт в мусорку/унитаз, когда наконец начнёт издавать соответствующие ароматы.
Зачем, ну заче-е-ем готовить огромнейшее количество еды, если семья из трёх человек физически не может столько съесть?
Каждый раз, когда я пытаюсь приготовить что-то поменьше свиного корыта, ты поднимаешь визг, чего это я так мало готовлю. Когда я пытаюсь вылить суп недельной давности, опять слышу визг. Когда я пытаюсь приготовить что-то свежее, я слышу тот же визг, что борщ (или что там) ещё не съеден. Да и не может он быть съеден!
Тонны еды каждую неделю выбрасываются, а вместо них готовятся всё те же тонны, которые тоже будут выброшены через неделю. Это повторяется из недели в неделю, из года в год. Из семейного бюджета идёт прорва денег на еду, при этом в доме постоянно нечего есть. Никакие доводы на тебя не действуют, мама. Прости, но это меня задолбало.
Требуется отсканировать документ и получить его на руки в виде файла.
Точка № 1. За сканирование желают 150 рублей. Ещё 100 рублей, чтобы записать файл на флешку. Ну, или 60, чтобы отправить на электронную почту.
Точка № 2. Сканер — вот он, отсканировать могут, и дёшево. Но на флешку записать не могут: в целях безопасности подключение USB-носителей на компьютере заблокировано. Отправить на почту тоже не могут: в целях безопасности сторонние сайты не открываются. Могут только здесь же распечатать копию на принтере.
Точка № 3. Сканирование — 50 рублей, запись на флешку или отсылка по электронной почте — бесплатно, время работы — три минуты.
Вот только в поисках точки № 3 пришлось посетить четыре точки, аналогичные № 1, и шесть, аналогичных № 2…
Я — симпатичная молодая женщина, со вкусом одеваюсь, умеренно пользуюсь косметикой. Я умею делать злобный и отмороженный вид, поэтому ко мне уже давно не пристают на улицах с «вашей маме зять не нужен?». Я умею настолько незаметно себя вести, что преподаватели в университете потом требуют от меня отчёта о причине пропуска пар, на которых я была. Меня никто никогда не достаёт, я умею вращаться в социуме предельно обособленно. И у меня короткие волосы, что называется, под мальчика.
Кто задолбал? Назову их нежно: старушенции. Сегодня у них, видимо, старушенчечье полнолуние.
11:00. В благодушном настроении еду в центр своего небольшого города. На дороге небольшая пробка. Напротив меня сидит старушенция и злобным въедливым голосом через весь салон убеждает водителя объехать пробку (через реку переправиться, видимо), так как она опаздывает. На четвёртой такой реплике я слишком громко вздохнула от избытка невысказанного и узнала, что я проститутка-малолетка-пигалица, к любовнику старому жирному еду. На автобусе-то, в 11 утра, с известным колечком на известном пальце. А огромная сумка виагрой набита, конечно. Хихикаю в кулак.
13:00. Забегаю в аптеку купить хлоргексидин. Старушенция-аптекарша, с тонкой ехидцей:
— Чё, венерическое подцепила, да? А нечего со всеми одноклассниками спать!
Боже упаси, я знать не хочу даже, как они выглядят сейчас! В смысле, кхм-кхм, мне ранку животному промыть, но вас-то это не касается, особенно с таким тоном. Вылетаю из аптеки без хлоргексидина.
16:00. Табачный павильон. Я привыкла, что сигареты мне не продают, так что паспорт всегда лежит в сумке. Старушенция-продавщица:
— Тебе хоть семнадцать-то есть? А мамка-то знает, что ты куришь? А ты чё, замужем уже? А муж по морде не надаёт за сигареты?
Б#@&ь! Ну зачем, зачем вам надо это знать, старушенция? Выхожу из павильона, покупаю сигареты в супермаркете.
18:00. Снова автобус, путь домой. Час пик, стою, прижавшись к двери, ибо больше негде. Каждую остановку вместе с дверью отхожу в сторону. И тут глас откуда-то из-за плеча:
— Молодой человек!
Я силюсь вспомнить слова какой-то песенки, застрявшей в голове, поэтому воспринимаю все вопли как фоновый шум. Тут снова:
— Молодой человек!
И почти сразу меня с силой разворачивает к себе старушенция. И вот стою я такая, с ободранным о поручень двери плечом молодой человек в платьишке, с накрашенными глазами и третьим размером груди, и ржу уже в голос. За спиной шёпот: «Вырядились тут, пи&@ры».
Хороший день получился. Но старушенции — задолбали!
Спорить с тем, что смерть и покойники — тема особая и деликатная, никто не будет. С тем, что своих мёртвых необходимо уважать — тоже. И ты, мама, с этим никогда не спорила. Благодаря тебе у нас в доме сложились богатые традиции уважения и почтения, выказываемого всем семейным и околосемейным покойникам. Вот они-то меня и задолбали.
Мне пять или шесть лет. Поздняя осень, дождь, слякоть. Это не мешает тебе взять меня в охапку и на общественном транспорте с пересадкой потащить на кладбище через полгорода и обратно, мокрую насквозь. Как же иначе, ведь сегодня годовщина кончины прабабушки! Как это я простудилась? Конечно, маму не слушалась, дышала, наверно, не в ту сторону.
Мне двенадцать, и я уже знаю, что это была та самая папина бабушка, в память о которой ты, мама, регулярно орёшь на меня «вся в эту породу», упоминая оптом и в розницу все мои качества, которые тебя не устраивают. Но сейчас речь не о прабабушке — незадолго до моего дня рождения у отца умер товарищ. Да-да, именно тот, которого ты регулярно клеймила пьянью и утверждала, что он портит тебе мужа. Это не мешает тебе поставить мне ультиматум, что в знак скорби об усопшем день рождения в этом году отмечаться не будет, как я ни проси о том, чтоб ты разрешила это хотя бы после похорон. Как орал на тебя отец, узнав об ультиматуме и отменив его, я помню до сих пор.
Мне пятнадцать. Слёг дедушка. Врачи ничего не гарантируют, ему за восемьдесят. За три дня, пока он умирает, ты, мама, успеваешь «заранее» потратить половину семейного бюджета на принадлежности для похорон и жратву для поминок. То, что человек ещё жив, тебя не колышет. Отца и меня ты уже не слушаешь. Когда мне будет двадцать, ты так же поступишь с дедушкиной сестрой, только умирать она будет дольше и ритуальных приготовлений будет больше. При жизни от тебя только и слышали, как оба портят тебе жизнь.
А пока мне семнадцать, и я учусь в университете, до которого ходят два вида транспорта: набитый в штабель трамвай в час по чайной ложке и маршрутка, быстрая и частая, но по студаку, в отличие от трамвая, не проедешь. У меня зачётная неделя, очень критичный зачёт поставлен первой парой, я боюсь опоздать и прошу у тебя десять рублей на маршрутку. Ты не даёшь, потому что денег-де у тебя нет, у меня есть студак, и вообще, надо вставать раньше. Еле успеваю, а через пару дней оказывается, что ты выложила значительно большую сумму на такси — навестить могилку бабушкиного брата. Ну и, конечно, съесть и оставить там гору жрачки, тоже стоящей денег. Как ты относилась к покойному при жизни? Правильно: так же, как ко всем предыдущим.
Мне девятнадцать. Умер другой дед. Его живым родственникам в отдалённом посёлке очень не повезло: он опочил глубокой зимой. Ты, до сих пор регулярно падавшая со всеми нами на голову той родне только летом, когда им всем было в селе не до того, резко стала чтить традиции и ездить на годовщину ежегодно. Зимой. В посёлок, до которого нет прямого поезда и редко-редко ходит дизель с не очень близкой станции. Как же добираться? Правильно, у одного из живых родственников есть машина! То, что она служебная, тебе неважно, равно как и то, что в метель и гололёд на этой машине ездить опасно. Ты же на годовщину, тебя надо встретить на вокзале и отвезти, а если дядька разобьёт машину, погибнет сам и оставит сиротами собственных детей — наверно, кто-то и к нему на годовщину съездит. Машину он, к слову, в итоге разбил. Да, именно при этих обстоятельствах. Хорошо, что они с женой и вы с отцом остались целы. Плохо то, что это тебя не остановило: как рвалась именно зимой и на годовщину, так и рвёшься. На день рождения к живым бабушке или тётке весной, когда и в посёлок, и на кладбище добираться проще? Нет, как же. Годовщина же. Чтить надо.
Вместо заключения могу сказать лишь, что после того года, в котором вы едва не разбились в ту метель, я от тебя, мама, уехала на ПМЖ за полстраны. Да, описанное было не основной причиной. Но всё равно, как же я рада, что мне уже за тридцать, и я далеко, и ты не можешь больше заставлять меня чтить мёртвых за счёт живых. И как же я рада, что закон позволяет оставить завещание в любом возрасте! Я непременно его напишу, и в нём будет оговорён запрет на подобные «почести» мне от кого бы то ни было. Потому что лицемерие вокруг такой деликатной темы, как смерть — оно даже не задолбало. Оно за$#@ло.